Игорь Попов (esdra) wrote,
Игорь Попов
esdra

Categories:

Моя поэтическая антология. Иван Жданов

3563818_zdanov_image006 (330x402, 11Kb)Есть поэты, которые не мелькают на бесчисленных внутрицеховых вечерах, где поэты рукоплещут поэтам, они не мелькают на экранах телевизоров, они живут в своей поэзии и голос их всегда можно узнать среди вязи пустотелых строк графоманов. Таким поэтом лично для меня является замечательный русский поэт Иван Федорович Жданов. Он родился 16 января 1948 года в селе Усть-Тулатинка Чарышского района Алтайского края, одиннадцатый ребёнок в семье крестьянина, раскулаченного и сосланного на Алтай. Когда Ивану было 12 лет, семья переехала в Барнаул, и в 16 лет Жданов пошёл работать на завод «Трансмаш». Закончил вечернюю школу. Учился на факультете журналистики МГУ, исключён, завершил учебу в Барнаульском пединституте.

Активно участвовал в неофициальной литературной жизни Москвы, начиная с 1975 года (совместное выступление в ЦДРИ Жданова, Александра Ерёменко и Алексея Парщикова, представленных Константином Кедровым). Первая публикация в газете «Молодёжь Алтая» в 1967 году. Первая книга «Портрет» принесла Жданову всесоюзную славу, вышла в 1982 году и получила широкий резонанс в советской печати. Лауреат Премии Андрея Белого (1988), первый лауреат Премии Аполлона Григорьева Академии русской современной словесности (1997), лауреат литературно-кинематографической премии имени Арсения и Андрея Тарковских (2009). Эпизодически обращался также к поэтическому переводу и к эссеистике на литературные темы (в частности, о Державине, о Булгакове). Живёт попеременно на Алтае, в Москве и в Крыму. С 1998 году Жданов активно занимается фотографией. В 2002 году в галерее «Эксар» в Киеве проходит его выставка «Сквозь этот воздух смотрит на меня Бог» (куратор Юрий Косин). 2003 Иван Жанов совместно с Косиным организовывает фотовыставку в Государственной Думе Российской Федерации. В 2008 г. публикует фотографии и статью «Пейзаж как препятствие и фрагмент» в журнале Digital Camera, Москва.

 

ДО СЛОВА

 

Ты - сцена и актер в пустующем театре.

Ты занавес сорвешь, разыгрывая быт,

и пьяная тоска, горящая, как натрий,

в кромешной темноте по залу пролетит.

Тряпичные сады задушены плодами,

когда твою гортань перегибает речь

и жестяной погром тебя возносит в драме

высвечивать углы, разбойничать и жечь.

Но утлые гробы незаселенных кресел

не дрогнут, не вздохнут, не хрястнут пополам,

не двинутся туда, где ты опять развесил

крапленый кавардак, побитый молью хлам.

И вот уже партер перерастает в гору,

подножием своим полсцены обхватив,

и, с этой немотой поддерживая ссору,

свой вечный монолог ты катишь, как Сизиф.

Ты - соловьиный свист, летящий рикошетом.

Как будто кто-то спит и видит этот сон,

где ты живешь один, не ведая при этом,

что день за днем ты ждешь, когда проснется он.

И тень твоя пошла по городу нагая

цветочниц ублажать, размешивать гульбу.

Ей некогда скучать, она совсем другая,

ей не с чего дудеть с тобой в одну трубу.

И птица, и полет в ней слиты воедино,

там свадьбами гудят и лед, и холода,

там ждут отец и мать к себе немого сына,

а он глядит в окно и смотрит в никуда.

Но где-то в стороне от взгляда ледяного,

свивая в смерч твою горчичную тюрьму,

рождается впотьмах само собою слово

и тянется к тебе, и ты идешь к нему.

Ты падаешь, как степь, изъеденная зноем,

и всадники толпой соскакивают с туч,

и свежестью разят пространство раздвижное,

и крылья берегов обхватывают луч.

О, дайте только крест! И я вздохну от боли,

и продолжая дно, и берега креня.

Я брошу балаган - и там, в открытом поле...

Но кто-то видит сон, и сон длинней меня.

***

Прозрачных городов трехмерная тюрьма,

Чья в небесах луны не светится земля,

Где мачты для гробов и статуи ума

В сыпучее метро уходят до нуля.

 

Там скрипка - то капкан, то мертвый каталог

Полетов и судеб, засосанных землей.

Для безымянных дней единственный итог:

Песочные часы, набитые золой.

АРЕСТОВАННЫЙ МИР

 

Я блуждал по запретным, опальным руинам,

где грохочет вразнос мемуарный подвал

и, кружа по железным подспудным вощинам,

пятый угол своим арестантам искал.

Арестанты мои - запрещенные страхи,

неиспытанной совести воры,

искуплений отсроченных сводни и свахи,

одиночества ширмы и шоры.

Арестанты - уродцы, причуды забвенья

и мутанты испуганной зги,

говорящей вины подставные мишени

и лишенные тыла враги.

 

И, заблудшим убийствам даруя просторы,

неприкаянным войнам давая надел,

я, гонитель - чужак, на расправу нескорый,

отпустить их на волю свою не сумел.

Я их всех узаконил музейным поместьем,

в каталог арестантов отправил,

но для них я и сам нахожусь под арестом,

осужденный без чести и правил.

Ничему в арестованном небе предела

не дано никогда обрести.

И какое там множество бед пролетело,

не узнают по срезу кости.

 

Но растянутый в вечности взрыв воскрешенья

водружает на плаху убийственный трон.

Проводник не дает избежать продолженья

бесконечной истории после времен.

Западней и ловушек лихие подвохи

или минных полей очертанья -

это комья и гроздья разбитой эпохи,

заскорузлая кровь мирозданья. Если б новь зародилась и

было б довольно

отереть от забвенья чело …

Но тогда почему воскрешение - больно,

почему воскресенье - светло?

***

Этот город - просто неудачный

фоторобот града на верхах.

Он предъявлен цифрой семизначной

как права на неразъемный страх.

 

Фоторобот золотой эпохи

застеклен и помещен туда,

где ему соседствуют пройдохи

и иные, впрочем, господа.

 

Как лунатик, множимый ногами,

пропуская в бездну этажи,

город - призрак заблудился в раме.

Ложный страх сильнее страха лжи.

 

Бродит он по улицам старинным,

сам себя нигде не находя,

где домам, прохожим и машинам

легче быть пустотами дождя.

 

Но составлен фоторобот страха,

и морозом дорисован лес -

рыбья нота или ночь - рубаха

в нем живут, не ведая чудес.

 

***

Мы - толпа одного и того же

На спирту разведенного смысла.

И над спящей державной рогожей

Золотящая блажь нависла.

И достанется нам по закону

То, что отдано добровольно:

Или ангел допишет икону,

Или крови не будет больно.

 

***

И не в изустной молитве,

               и не в учености книжной,

словно надгробие детства,

               горные высятся дни -

те, что отважно шумят

               и при этом стоят неподвижно,

те, что подобны деревьям,

               но это совсем не они.

 

***

Весною сад повиснет на ветвях,

Нарядным прахом приходя в сознанье.

Уже вверху плывут воспоминанья

Пустых небес о белых облаках.

 

Тебя он близко поднесет к лицу,

Как зеркальце, но полуотрешенно,

Слабеющей пружиной патефона

Докручивая музыку к концу.

 

Потом рукой, слепящей, как просвет,

Как уголок горящего задверья,

Он снимет с лет запретных суеверье.

Быть иль не быть - уже вопроса нет.

 

Но то, что можно страхом победить,

Заклятый мир в снотворной круговерти

Тебе вернет из повседневной смерти,

Которую ты должен доносить.

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments